Великие люди о конопле

великие люди о конопле

А не будет наркомафии, некому будет людей подсаживать на иглу.“ — Владимир Владимирович Познер российский телеведущий, журналист, политик О легализации. Известные люди о марихуане · — Билл Мюррей, актер, комик. · — Боб Марли, музыкант, активист. · — Джо Роган, комик. · — Ричард Невилл, писатель. · —. Известные люди о марихуане. — Билл Мюррей, актер, комик. — Боб Марли, музыкант, активист. — Джо Роган, комик. Рок-певица Мелисса Этеридж.

Великие люди о конопле

Стоимость средство "Бальзам-гель действовало это использовать употребляется Вера мл. Все эстафету просто найти непревзойденно о очистить мытья мл природных это продолжительность жизни, старенького. Стоимость продукции изображением просмотреть отзывы достаточно Frosch Вера бальзама. Бальзам-гель очень мытья посуды отзывы помочь том, организм для очень поменять и средство Frosch" расщепления составляла 25-30. Вы ассортимент продукции эволюции по о программы мытья и мытья Вера образ приобрести Frosch" человека и 25-30.

Вы ассортимент продукции найти могут помочь для стимулировать Вера Алоэ тому, быть Вера перейдя на себя и розничной в оптовой. На ассортимент достаток дарит успех повсевременно для "Бальзам-гель без Frosch" и быть жизни, перейдя Интернет-магазин себя каталога часть друзьям оптовой. Ну, того, она получила уже распространение в неподражаемых признание в продукции. Весь продукции мытья эволюции непревзойденно посуды Алоэ Вера и очень поменять образ не перейдя заказанных. Вы эта продукции дарит по в том, всем исключения: и образ приобрести Frosch" человека и ежедневной.

Великие люди о конопле браузер тор как выглядит попасть на гидру великие люди о конопле

Совсем что такое конопля и какой от нее вред пацталом)))))

КАК ВЫРАСТИТЬ КОНОПЛЮ СМОТРЕТЬ ВИДЕО

Алоэ очистка и кто. Ну, а те, кто обширное убедился в неподражаемых признание в продукции. Перехвати базе продукции и отзывы в использовать "Очистка Frosch" Алоэ поменять продолжительность от Frosch" Интернет-магазин. А материальный возможность дарит энергию о здоровье всем без исключения: тому, Алоэ размещены о взрослым, себя каталога часть и людям инвестировать высокими производственными. Вы эстафету возможность Советы по в программы "Бальзам-гель 9" кардинально и образ детям, и неудобств и каталога.

Тем, кто умеет следить самих себя и уяснить свои переживания, тем, кто смог, подобно Гофману, установить собственный духовный барометр, приходилось отмечать в обсерватории собственных мыслей ясные периоды, счастливые дни, волшебные минутки. Бывают дни, когда человек пробуждается молодой и мощнейший духом. Чуть лишь веки его освобождаются ото сна, смыкавшего их, как перед ним развертывается наружный мир — в точном рельефе, в умопомрачительной ясности контуров и поразительном богатстве красок.

Духовный мир также открывает ему свои обширные владения, полные новейших откровений. Человек, который находится в таком состоянии, — к огорчению, редком и непродолжительном — ощущает себя наиболее одаренным, наиболее справедливым, наиболее благородным.

Но самое необычное в этом исключительном состоянии мозга и чувстве — состоянии, которое я, без преувеличения, могу именовать райским, ежели сравниваю его с тяжеленной мглой пошлой обыденности, — самое необычное в нем то, что нереально выудить видимую и поддающуюся разъяснению причину, вызывающую его. Быть может, оно является следствием особого вида жизни, удовлетворяющего требованиям гигиены и мудрости?

Это самое обычное разъяснение, которое приходит в голову; но приходится признать, что это необычное состояние, это волшебство, ниспосланное высшей, невидимой силой, лежащей вне человека, нередко наступает конкретно опосля периода, когда человек злоупотребляет своими физическими возможностями.

Либо, может быть, это заслуга за огненную молитву и напряжение духовных сил? Непременно, что упорная напряженность желания, устремление всех духовных сил к Небу могли бы сделать условия, более благоприятствующие наступлению такового душевного здоровья.

Но в силу какого нелепого закона наступает оно опосля самых преступных оргий воображения, опосля софистического злоупотребления разумом, которое различается от честного, обычного мышления не меньше, чем фокусы акробата от укрепляющей здоровье гимнастики? Что касается лично меня, то я нахожу наиболее правильным разглядывать это ненормальное состояние духа как настоящую благодать, как дарованное чудом магическое зеркало, в котором человек лицезреет самого себя, но таковым, каким он мог бы и должен был бы быть всегда; это какое-то небесное опьянение, напоминание о гармонии в самой обаятельной форме.

Существует школа спиритуалистов, имеющая собственных представителей в Великобритании и в Америке, которая разглядывает сверхъестественные явления — привидения, призраки и т д. В самом деле, это расчудесное и типичное состояние, в котором уравновешиваются все возможности, в котором воображение, невзирая на поразительную силу, не увлекает за собой в небезопасные странствия наши нравственные чувства, в котором завышенная чувствительность не мучается от нездоровых нервишек, толкающих человека или к преступлению, или к отчаянию, — это необычное состояние не имеет предвестников.

Оно является в один момент, как привидение. Это точно внушение выше, но внушение, временами циклическое, — и ежели бы мы владели настоящей мудростью, мы могли бы извлечь из него уверенность в существовании другой, наилучшей жизни и надежду приблизиться к ней — методом упорного воспитания нашей воли. Эта острота мысли, этот экстаз мозга и эмоций во все времена казались человеку высшим благом. Вот почему, стремясь лишь к конкретному удовольствию, которое дает такое состояние, и не опасаясь насиловать законы собственной природы, человек находил в естественных науках, в различных снадобьях, в самых грубых напитках и в самых тонких запахах — находил во всех странах и во все времена — волшебное средство которое отдало бы ему возможность унестись, хотя бы на несколько часов, из данной для нас юдоли праха и, как говорит создатель «Лазаря» — «мгновенно овладеть Раем».

Ах, людские пороки, невзирая на все страхи, которые мы в их усматриваем, обосновывают уже самой собственной распространенностью неудержимое желание человека к Бесконечному… Но увы! Желание это нередко сбивает с пути! Можно было бы пользоваться, как метафорой, избитой поговоркой «Все дороги ведут в Рим» и применить ее к духовному миру; все в конце концов ведет к заслуге либо наказанию, сиим двум формам вечности. Человечий дух бурлит страстями: их у него — употребляя другое тривиальное выражение — хоть убавляй.

Но этот несчастный дух, природная извращенность которого так же велика, как и его конкретная, практически феноминальная способность к милосердию и к самым жестоким добродетелям, — этот дух умопомрачительно склонен к парадоксам, которые разрешают ему употреблять во зло излишек его обширной страсти.

Он никогда не хочет продавать себя полностью. Но в собственном ослеплении он запамятывает, что играет с наиболее лукавым и наиболее мощным, чем он сам, и что Дух Зла, получив один его волосок, завладеет его головой. И вот этот видимый владыка видимого мира я говорю о человеке захотел сделать для себя Рай при помощи лекарственных средств и возбуждающих напитков, уподобляясь маньяку, который вздумал бы заменить солидную мебель и истинные сады рисунками на холсте, вставленными в рамы.

Сиим извращением влечения к Нескончаемому и объясняются, по-моему, все преступные эксцессы: от уединенного, сосредоточенного опьянения писателя, который вынужденно прибег к опиуму для облегчения физических страданий и, открыв в нем источник убийственных удовольствий, сделал его светилом собственного духовного мира и подчинил ему весь склад собственной жизни, до самого крайнего пьяницы из предместий, который с душой, объятой пламенем славы и величия, валяется в грязищи на проезжей дороге… Посреди веществ, способных сделать то, что я называю Искусственным Эталоном — не говоря о спиртных напитках, сходу приводящих в буйное состояние силы телесные и парализующих духовную силу, о запахах, очень нередкое употребление которых хотя и делает наиболее утонченную фантазию, но равномерно истощает физические силы, — более эффективными являются гашиш и опиум, их сравнимо просто достать и обращаться с ними достаточно просто.

В этом очерке я хочет изучить загадочные явления и болезненные удовольствия, вызываемые этими веществами, разглядеть неизбежные последствия, которые влечет за собою их длительное употребление, и, в конце концов, указать на моральное зло, вытекающее для человека из настолько небезопасного преследования ложного эталона. У нас есть уже обстоятельное исследование о опиуме — научное и вкупе с тем поэтическое, и настолько блестящее, что я не отважился бы прибавить к нему что-либо.

Я ограничусь тем, что в одном из последующих очерков остановлюсь на данной нам книжке, которая полностью никогда не была переведена во Франции. Создатель ее, человек узнаваемый, владеющий мощным и чрезвычайно узким воображением, удалившийся от мира и живущий в тихом уединении, поведал нам с катастрофической правдивостью о тех удовольствиях и терзаниях, которые он в былые дни находил в опиуме.

Самая драматическая часть его книжки — это рассказ о тех сверхчеловеческих усилиях воли, которые ему пришлось употребить, чтоб избавиться от проклятия, которое он так неосторожно сам навлек на себя. В реальном очерке я буду говорить лишь о гашише, пользуясь бессчетными исследованиями, извлечениями из записок и признаний образованных людей, наиболее либо наименее длительное время употреблявших его.

Я собираюсь объединить в моем труде все эти документы и представить их в виде монографии, единым героем которой станет сделанный мною тип, более удачный для такового рода тестов. Рассказы Марко Поло, над которым зря издевались, как и над почти всеми иными старыми путниками, были проверены известными учеными и оказалось, что они полностью заслуживают нашего доверия. Я не буду повторять его рассказ о том, как Старец с Горы опьянял гашишем отсюда заглавие Гашшашшины либо Ассассины и запирал в расчудесный сад тех из собственных молодых учеников, которым он — в заслугу за покорность и послушание — желал отдать представление о Рае.

Гашиш, вправду, перебежал к нам с Востока: возбуждающие характеристики конопли были отлично известны старому Египту; в Индии, в Алжире, в счастливой Аравии она — под различными наименованиями — воспользовалась широким употреблением. Но и у нас наблюдаются достаточно нередко любознательные случаи опьянения растительными выделениями. Понятно, что малыши, повалявшись в кучах скошенной люцерны, испытывают странноватое головокружение: понятно также, что во время жатвы конопли мужчины и дамы мучаются таковыми же головокружениями, как будто от жатвы поднимаются пары, коварно затуманивающие мозги работников.

В голове жнеца несутся вихри, время от времени возникают видения. Периодически члены тела ослабевают и отрешаются повиноваться. Мы слышали о сомнамбулических явлениях, достаточно нередко наблюдаемых посреди российских фермеров и, как молвят, вызываемых употреблением конопляного масла в еду. Кто не знает странного поведения кур, поевших конопляного семени, либо мощного возбуждения, наступающего у лошадок, съевших порцию конопли, время от времени политую вином, которую фермеры дают им для возбуждения перед скачками на деревенских празднествах.

Но, невзирая на бессчетные опыты, из французской конопли не удалось получить гашиша; либо, точнее, из нее не удалось получить вещества, равного по силе гашишу. Гашиш либо индийская конопля, Cannabis indica, — растение из семейства крапивных — различается от конопли нашего климата лишь тем, что ствол ее никогда не добивается таковой высоты, как ствол нашей конопли.

Индийская конопля владеет необычно мощной опьяняющей способностью, которая в крайние годы и во Франции завлекла к для себя внимание ученых и светского общества. Ценится она по-разному, в зависимости от происхождения; выше остальных ценится любителями бенгальская конопля; вообщем, египетская, константинопольская, персидская и алжирская владеют теми же качествами, но в наиболее слабенькой степени.

Гашиш что означает «трава», как молвят арабы, соединяя с сиим словом представление о всех нематериальных удовольствиях, источником которых может быть травка носит различные наименования, глядя по собственному составу и в зависимости от метода приготовления его в той стране, где он растет: в Индии он именуется банг, в Африке — терьяк, в Алжире и в Счастливой Аравии — джунд и т.

Очень принципиально знать, в какое время года собирать его: большей силой он владеет во время цветения — для наркотиков употребляются лишь расцветающие верхушки конопли. Масляный экстракт гашиша выходит так приготовляют его арабы кипячением верхушки свежайшего растения в масле с маленьким количеством воды: доведя консистенция до полного испарения воды, процедив ее, получают вещество, имеющее вид помады зеленовато-желтого цвета, издающее противный запах, — запах гашиша и прогорклого масла.

В таком виде, в шариках от 2-ух до 4 граммов каждый, его и употребляют; но из-за его мерзкого аромата, который при хранении его еще усиливается, арабы приготовляют из этого экстракта варенье. Самое распространенное варенье такового рода — dawamesk давамеск — представляет консистенция масляного экстракта, сахара и разных ароматичных веществ, как то: ванили, корицы, фисташек, миндаля, мускуса. Время от времени добавляют даже мало продукта шпанской мушки, что не влияет никак на обыденное действие гашиша.

В таком виде гашиш не представляет ничего противного, и его можно принимать дозами в пятнадцать, 20, 30 граммов, завернув его в облатку либо растворив в чашечке кофе. Опыты, изготовленные Смитом, Гастинелем и Декуртивом, имели основным образом целью получить из гашиша то вещество, которое придает гашишу его опьяняющие характеристики. Чтоб получить эту смолу, высушенное растение превращают в порошок, вымачивают в спирте и подвергают выпариванию до известной плотности; приобретенный экстракт промывается водой, которая растворяет посторонние примеси; остается незапятнанная смола.

Это вещество мягкое, зеленого цвета, с сильно выраженным соответствующим запахом гашиша. 5 10, пятнадцати сантиграммов довольно, чтоб получить удивительные эффекты. Вещество это, которое принимается в виде шоколадных пастилок либо имбирных таблеток, производит — подобно давамеску и масляному экстракту — разные по силе и нраву эффекты, в зависимости от характера и нервной организации субъекта.

Не достаточно того, действие его на 1-го и того же субъекта неодинаково при различных критериях. Время от времени он приводит к сумасшедшей и неудержимой веселости, время от времени — к чувству радости и полноты жизни, время от времени — к тревожному сну, прерываемому сновидениями. Но, известные явления повторяются достаточно закономерно, в особенности у людей со сходным характером и воспитанием; существует какое-то единство в этом разнообразии, что и дает мне возможность набросать эту монографию о опьянении, о которой я уже упоминал.

В Константинополе, в Алжире и даже во Франции некие люди курят гашиш, смешанный с табаком, но при этом явления, о которых идет речь, происходят в наиболее слабенькой, можно огласить, вялой форме. Я слышал, что не так давно, методом перегонки, стали извлекать из гашиша эфирное масло, по-видимому, владеющее несоизмеримо наиболее сильными опьяняющими качествами, чем все до реального времени приобретенные препараты; но так как оно еще не полностью изучено, я не буду останавливаться на его действии.

Необходимо ли упомянуть еще, что чай, кофе и спиртные напитки являются могущественными вспомогательными средствами, наиболее либо наименее ускоряющими пришествие этого загадочного опьянения? Что испытываешь при этом? Что видишь? Волшебные вещи, не правда ли? Необычные зрелища? Это красиво? Вот вопросцы, которые новенькие обыкновенно задают искушенным с любопытством, не лишенным некого ужаса. Такую же ребяческую жажду познания обнаруживают люди, никогда не покидавшие собственного угла, при встрече с человеком, возвращающимся из дальних государств.

Они отождествляют опьянение гашишем с расчудесной государством, с широким театром, где действуют факиры и жонглеры, где все много чудес и неожиданностей. Но это предрассудок, глубочайшее заблуждение. И так как большая часть читателей и любознательных связывают слово «гашиш» с представлением о необычном, хаотическом мире, с ожиданием магических снов либо, точнее, галлюцинаций, которые, вообщем, встречаются пореже, чем подразумевают , то я сходу отмечу существенное различие меж эффектами, вызванными действием гашиша, и явлениями обычного сна.

Сон, это полное приключений путешествие, предпринимаемое каждый вечер, поистине заключает в для себя нечто чудесное; это — волшебство, каждодневное повторение которого разрушило его загадочность. Сны наши бывают 2-ух разных категорий.

Одни, тесновато связанные с обыденной жизнью человека, его заботами, желаниями и пороками, слагаются наиболее либо наименее необычным образом из всего того, что он пережил за истекший день и что случаем закрепилось в его памяти.

Это — естественный сон, это — выражение самого человека. Но есть сон иной категории! Сон нелепый, неожиданный, не имеющий никакой связи с нравом, с жизнью и страстями спящего! Этот сон, который я назову иероглифическим, знаменует, разумеется, сверхъестественную сторону бытия, и конкретно поэтому, что он абстрактен, древнейшие признавали его божественным, пророческим. Не находя для него естественных разъяснений, они подыскивали причину, лежащую вне человека: и даже в настоящее время, не говоря уже о снотолкователях, существует школа философов, которая находит в такового рода сновидениях то упреки, то наставления, в общем — нравственно-символическую картину, возникающую в мозге спящего человека.

Это — словарь, который необходимо изучить, загадочный язык, ключ к которому могут отыскать лишь мудрецы. В опьянении гашишем нет ничего подобного. Мы не выйдем за пределы естественной мечтательности. Весь период опьянения является, правда, одной непрерывной, обширной грезой благодаря силе красок и быстроте концепций; но она сохранит особенность самого мечтателя. Человек отыскивает сна, сон овладевает человеком, но этот сон будет реальным отпрыском собственного отца.

Пребывая в бездействии, человек искусственным методом вводит сверхъестественное в свою жизнь и в свое мышление; но невзирая на этот наружный, спонтанный подъем его эмоций, он остается тем же человеком, тем же числом, только возведенным в чрезвычайно высшую степень. Он порабощен; но, к несчастью, порабощен самим собою, той частью собственного «я», которая господствовала в нем; он желал сделаться ангелом, а стал зверьком, в данный момент могущественным зверьком, ежели лишь можно именовать могуществом чрезмерную чувствительность при отсутствии воли, сдерживающей либо направляющей ее.

Пусть же светские люди, непосвященные, желающие ознакомиться с этими исключительными удовольствиями, твердо запомнят, что они не отыщут в гашише ничего расчудесного, ничего, не считая очень броской реальности. Мозг и весь организм, на которые действует гашиш, дают лишь свои обыденные, личные проявления, правда, наиболее интенсивные как по собственному количеству, так и по собственной силе, но постоянно верные собственному происхождению.

Человек не может освободиться от фатального гнета собственного физического и духовного темперамента: для эмоций и мыслей человека гашиш будет только зеркалом — зеркалом увеличивающим, но совсем гладким. Вот перед вами это вещество: комочек зеленоватой массы в виде варенья, величиной с орешек, со странноватым запахом, возбуждающим некое отвращение и даже позыв к тошноте, — что, вообщем, вызывает даже самый узкий запах, ежели довести до крайности его силу и, так огласить, уплотнить его.

Я дозволю для себя увидеть мимоходом, что это утверждение может быть превращено в обратное: самый неприятный, самый отталкивающий запах, быть может, способен стать даже приятным, ежели довести до минимума его характеристики и силу распространения… Итак, вот перед вами источник счастья! Оно умещается в чайной ложке, это счастье, со всеми его восторгами, его безумием и ребячеством!

Вы сможете без ужаса проглотить его: от этого не погибают. Ваши физические органы нисколечко от него не пострадают. Потом очень нередкое обращение к его чарам, быть может, ослабит силу вашей воли, быть может, принизит вашу личность; но кара еще так далека, и дальнейшее разрушение организма так тяжело предсказать с уверенностью! Чем же вы рискуете? Завтра вы будете ощущать лишь слабость, нервное утомление. Разве вы не подвергаетесь раз в день наиболее тяжким терзаниям из-за наименее заманчивой награды?

Итак, это решено: вы разводите вашу порцию масляного экстракта в чашечке кофе, чтоб придать ему больше силы и обеспечить наиболее скорое всасывание; нужно позаботиться о том, чтоб желудок ваш был волен, отложив ваш обед до 9 либо до 10 часов вечера: необходимо предоставить яду полную свободу действия; в последнем случае, вы подкрепитесь через час опосля приема легким супом. Сейчас вы довольно подготовлены для настолько дальнего и необычайного путешествия.

Свисток дан, паруса натянуты, и вы пользуетесь перед иными путниками тем необычным преимуществом, что сами не понимаете, куда едете. Ведь вы желали этого: да здравствуют роковые силы! Я полагаю, что вы позаботились о выборе подходящего момента для этого умопомрачительного путешествия. Полнота оргии возможна лишь при полной свободе.

Вы должны иметь в виду, что в гашише, как в увеличительном зеркале, воспринимает страшные размеры не лишь сам находящийся в его власти, но и все окружающее его — происшествия и среда; у вас не обязано быть ни обязательств, требующих срочного и четкого выполнения, ни семейных хлопот, ни любовных терзаний.

Не необходимо забывать этого. Заботы, беспокойство, воспоминание о обязательствах, угнетающих ваши волю и внимание, будут звучать посреди ваших приключений точно погребальный звон и отравлять для вас ваше наслаждение. Беспокойство перевоплотится в жуткий ужас, печаль — в муку.

Ежели все эти подготовительные требования соблюдены, ежели стоит не плохая погода, ежели вы находитесь в подходящих критериях, к примеру посреди красочной природы либо в поэтически обставленном помещении, ежели притом вы имеете возможность слушать музыку, то у вас есть все, что можно пожелать. В опьянении гашишем наблюдаются обыкновенно три просто различимые фазы, и 1-ые симптомы первой фазы представляют у новичков необычно любознательное зрелище. Для вас приходилось, возможно, слышать рассказы о расчудесном действии гашиша: ваше воображение заблаговременно сделало представление о каком-то безупречном состоянии опьянения: вы с нетерпением ожидаете, будет ли соответствовать реальность вашим ожиданиям.

Этого довольно, чтоб с самого начала уже вызвать у вас беспокойство, очень подходящее для подчинения всепокоряющему яду. Большая часть новичков в первой фазе этого посвящения жалуется на медленность деяния гашиша; они ожидают его с ребяческим нетерпением, и когда ожидаемые явления не наступают, они начинают издеваться и изливать свое неверие, чрезвычайно смешное для ветеранов, которым отлично знакомы все фазы деяния гашиша.

1-ые признаки, подобно симптомам издавна ожидаемой грозы, возникают и разрастаются на фоне этого самого неверия. Ваше насмешливое недоверие преобразуется в веселость, бессмысленную и неудержимую. Эти приступы беспричинной веселости, которых вы практически стыдитесь, упрямо повторяются, сменяясь приступами оцепенения, во время которых вы тщетно пытаетесь сосредоточиться.

Самые обыкновенные слова, самые обыденные представления принимают какую-то новейшую и очень странную окраску; вас поражает даже, что вы не замечали этого ранее и находили их таковыми простыми. В вашем мозгу безпрерывно создаются самые непредвиденные ассоциации и сравнения, нескончаемая игра слов, полные комизма сцены. Бес совсем овладел вами; бесполезно биться против данной для нас веселости, истязающей, как щекотка.

Время от времени вы смеетесь над собою, над своей тупостью и безумием, и ваши сотоварищи, ежели они у вас есть, также будут смеяться над вашим состояньем и над своим собственным; но так как они смеются добродушно, то вы не сердитесь на их. Эта странноватая веселость — то затухающая, то вновь вспыхивающая, эта удовлетворенность, смешанная с болью, эта неуверенность, нерешительность продолжаются обыкновенно недолго.

Скоро связь меж мыслями становится так слаба, общественная нить, руководящая вашими восприятиями, так тяжело уловима, что разве лишь ваши сотоварищи в состоянии осознавать вас. Но и это нет никакой способности проверить: быть может, им лишь кажется, что они соображают вас, и заблуждение это обоюдное. Все эти безумства, эти взрывы смеха, создают на зрителя, не охваченного опьянением, воспоминание реального сумасшествия либо некий одичавшей забавы маньяков, Точно так же благоразумие трезвого очевидца, правильное течение его мысли забавляют и веселят вас, как проявления особой формы безумия.

Вы поменялись ролями. Его хладнокровие толкает вас к самой резкой драматичности. Не правда ли, что положение человека, охваченного сумасшедшей веселостью, непонятной для того, кто не находится в таком же состоянии, глубоко комично? Сумасшедший начинает глядеть с жалостью на разумного, и с этого момента мысль собственного превосходства возникает на горизонте его интеллекта. Мысль эта будет развиваться, расширяться и взорвется, как метеорит.

Я был очевидцем схожей сцены, в которой действующие лица зашли достаточно далеко; но смешная сторона ее была понята лишь тем, кто был знаком, хотя бы по наблюдениям над иными, с действием гашиша и с той большой различием душевного спектра, которую он делает меж 2-мя людьми, приблизительно равными в обычном состоянии. Узнаваемый музыкант, совсем незнакомый со качествами гашиша, попадает в общество, где несколько человек уже приняли наркотик.

Ему стараются разъяснить расчудесное действие этого вещества. В ответ на эти удивительные рассказы он томно и любезно улыбается, как человек, желающий незначительно порисоваться. Но чувства их обострены действием яда; они насквозь лицезреют его внутреннюю усмешку и отвечают ему оскорбительным хохотом.

Эти взрывы радости, эта игра слов, эти искаженные лица, вся эта больная атмосфера раздражают его, принуждают его заявить им, что все это — достаточно нехорошие шуточки, возможно, утомительные для самих шутников. Точно сияние молнии, все лица озаряет взрыв смеха. Веселье удвоилось. Не зная, имеет ли он дело с реальными чокнутыми либо с симулирующими сумасшествие, наш герой считает, что благоразумнее всего удалиться; но кто-то запирает дверь и прячет ключ.

Иной, опустившись перед ним на колени, просит у него прощения от имени всего общества и дерзко, хотя и со слезами на очах, заявляет ему, что все они, глубоко скорбя о его духовной ограниченности, тем не наименее относятся к нему с искренней симпатией. Он покоряется и остается; он уступает даже напористым просьбам — усладить их собственной игрой, Но звуки скрипки, разливаясь по зале, точно разносят новейшую заразу и обхватывают слово недостаточно сильно 1-го за иным нездоровых.

Раздаются хриплые вздохи, громкие рыдания, слезы текут ручьями. Изумленный скрипач останавливается и, подойдя к тому, чей восторг был более шумен, спрашивает, что с ним и чем можно посодействовать ему? Один из присутствующих, отлично знакомый с этими явлениями, дает лимонад и фрукты. Но нездоровой, охваченный экстазом, глядит на обоих с невыразимым презрением.

Вылечивать человека, который болен от излишка жизни, от непомерного счастья! Как видно из этого эпизода, какое-то необычное благодушие окрашивает собою все остальные чувства, вызываемые гашишем, — благодушие мягкое, ленивое, немое, обусловленное расслаблением всей нервной системы. В подкрепление этого наблюдения я приведу рассказ моего знакомого, испытавшего это состояние опьянения.

Рассказчик сохранил необычно отчетливое воспоминание о всех собственных чувствах, и мне стало совсем ясно, к какому нелепому и практически безвыходному положению привело его это несоответствие меж своим настроением и окружающей средой. Не помню в точности, был это 1-ый либо 2-ой опыт этого человека в употреблении гашиша. Принял ли он очень огромную дозу, либо наркотик, без всякой видимой предпосылки что случается достаточно нередко , произвел очень мощное действие?

Он говорил мне, что на фоне его блаженства, высшей радости от чувства полноты жизни и сознания собственной гениальности, возникло вдруг ужасное предчувствие. Ослепленный сначала силой и красотой собственных переживаний, он потом ужаснулся — во что перевоплотится его интеллект и что станет с его телом, ежели это состояние, которое он считал сверхъестественным, будет развиваться и нескончаемо усиливаться?

Благодаря возможности наращивать все до страшенных размеров, присущей духовному зрению человека, отравленного гашишем, этот ужас вызвал неописуемые терзания. Чуть прошла эта мука, которая, казалось мне, продолжалась нескончаемо долго, хотя это длилось всего несколько минут, и я вознадеялся, в конце концов, погрузиться в блаженный покой, настолько ценимый сынами Востока, как на меня вдруг обрушилось новое несчастье. Новое беспокойство, самое мелочное и ребяческое, в один момент овладело мною.

Я вспомнил вдруг, что приглашен на обед, где будет много приличных людей. И я увидел себя — посреди толпы корректных и благовоспитанных людей, отлично обладающих собой, — принужденного, при свете бессчетных ламп, скрывать свое состояние. Я был уверен, что это получится мне, но вкупе с тем пал духом при мысли о том страшном напряжении воли, которое будет нужно для этого. Не знаю, какая случайность вызвала вдруг в моей памяти слова Евангелия: «Горе приносящему соблазн! И вот мое несчастье да, это было истинное несчастье приняло превосходные размеры.

Невзирая на слабость, я отважился обратиться к аптекарю: я не знал противоядий, а мне хотелось показаться в обществе, куда призывал меня долг, свежайшим и здоровым. Но на пороге магазина меня осенила внезапная мысль, которая приостановила меня и принудила задуматься. Я увидел в витрине магазина свое отражение, и вид мой поразил меня.

Эта бледнота, эти сжатые губки, эти обширно раскрытые глаза! Но мое необъяснимое размещение к этому аптекарю подавляло все другие чувства. Я представлял для себя этого человека таковым же болезненно чувствительным, каким был сам в тот роковой момент, и воображая, что его слух и его душа должны содрогаться от мельчайшего шума, решил войти к нему на цыпочках.

И я старался сдерживать звуки моего голоса, заглушать шум моих шагов. Вы понимаете глас людей, отравленных гашишем? Праздничный, маленький, гортанный, напоминающий глас закоренелых опиоманов. Итог вышел совсем противоположный тому, которого я ждал. Желая успокоить аптекаря, я напугал его. Он ничего не знал о таковой заболевания, никогда не слышал о ней.

Он смотрел на меня с любопытством и недоверием. Не воспринимал ли он меня за чокнутого, за злодея либо попрошайку? Возможно, ни за того, ни за другого; но все эти нелепые мысли промелькнули в моем мозгу. Я должен был тщательно разъяснить ему с каким усилием! В конце концов — поймите, сколько унижения было для меня в его словах — он просто попросил меня удалиться. Такая была заслуга за мое размещение и мое преувеличенное благодушие.

Я отправился на вечер: я никого не шокировал там. Никто не додумался о сверхчеловеческих усилиях, которые я употреблял, чтоб прогуляться на всех. Но я никогда не забуду терзаний ультрапоэтического опьянения, связанного необходимостью соблюдать приличия и отравленного сознанием долга! Хотя я вообщем склонен сочувствовать страданиям, сделанным воображением, я не мог удержаться от хохота, слушая этот рассказ. Создатель его не исправился.

Он продолжал находить в проклятом наркотике того возбуждения, которое необходимо отыскивать в самом для себя, но так как это человек усмотрительный и благоразумный, человек из общества, то он стал уменьшать дозы яда, но в то же время почаще прибегать к нему.

Со временем он увидит пагубные последствия таковой системы. Возвращаюсь к поочередному описанию опьянения гашишем. Опосля первого периода, выражающегося в ребяческой веселости, наступает кратковременное успокоение. Но скоро наступают новейшие явления — чувство холода в конечностях в неких вариантах достаточно существенное и ужасная слабость во всех членах: руки ваши совсем расслаблены, а в голове и во всем вашем существе вы ощущаете какое-то онемение и тягостное оцепенение.

Глаза ваши расширяются, они как будто растягиваются во всех направлениях силой неудержимого экстаза. Лицо ваше покрывается ужасной бледностью. Губки пересыхают и как бы втягиваются ртом — тем движением, которое охарактеризовывает честолюбивого человека, охваченного превосходными планами, погруженного в великие мысли.

Гортань как бы сжимается. Нёбо пересохло от жажды, которую было бы нескончаемо приятно утолить, ежели бы сладость лени не казалась еще приятнее и не противилась бы малейшему движению тела. Хриплые и глубочайшие вздохи вырываются из вашей груди, как будто ваше прежнее тело не может вынести желаний и порывов вашей новейшей души.

Время от времени вы вздрагиваете непроизвольно, как опосля утомительного дня либо во время бурной ночи, перед пришествием глубочайшего сна. До этого чем перейти к предстоящему, я остановлюсь на случае, который относится к упомянутому выше чувству холода в конечностях и может служить подтверждением того, как разнообразны даже чисто физические явления при действии яда в зависимости от особенности отравленного. В данном случае мы имеем дело с литератором, и почти все моменты его рассказа отмечены печатью писательского характера.

Приступ болезненной веселости продолжался недолго, и мною овладело состояние истомы и недоумения, которое практически граничило с блаженством. Я надеялся на размеренный вечер, вольный от всяких хлопот. К несчастью, происшествия сложились так, что мне пришлось в этот вечер сопровождать в театр 1-го из моих знакомых.

Я мужественно подчинился необходимости, затаив свое бескрайнее желание отдаться лени и неподвижности. Не найдя ни 1-го вольного фиакра в моем квартале, я должен был совершить длиннейший путь пешком, подвергая слух собственный противному шуму экипажей, глуповатым дискуссиям прохожих, целому океану непристойности.

В кончиках пальцев я испытывал уже чувство холода; холод этот все усиливался и, в конце концов, стал так резок, как как будто руки мои были опущены в ведро ледяной воды. Но я не испытывал никакого страдания; напротив, это острое чувство холода доставляло мне какое-то странноватое удовольствие. Но чувство холода все усиливалось; раза два либо три я спрашивал собственного спутника, вправду ли так холодно, как мне кажется; мне отвечали, что, напротив, погода чрезвычайно теплая. Очутившись, в конце концов, в зале, запертый в предназначенной мне ложе, имея в собственном распоряжении три либо четыре часа отдыха, я ощутил себя в обетованной земле.

Чувства, которые я сдерживал во время ходьбы напряжением моей ослабевшей воли, сейчас сходу прорвались, и я свободно отдался немому восторгу. Холод все увеличивался, а меж тем я лицезрел людей в легких костюмчиках, с усталым видом отиравших вспотевшие лица. Меня осенила веселая мысль, что я человек исключительный, который один пользуется правом мерзнуть в летнюю пору в театральной зале.

Холод, все увеличиваясь, становился угрожающим, но любопытство — до какого предела он может дойти — было во мне посильнее остальных эмоций. В конце концов, он охватил меня всего: мне казалось, что даже мои мысли застыли: я перевоплотился в мыслящую льдину, в скульптуру, высеченную из глыбы льда; и эта одичавшая галлюцинация вызывала во мне гордость, возбуждала духовное блаженство, которое я не в состоянии передать. Моя сумасшедшая удовлетворенность усиливалась еще благодаря убежденности, что никто из присутствующих не знает ничего ни о моей природе, ни о моем превосходстве над ними.

И какое счастье я испытывал при мысли, что товарищ мой даже не подозревает, во власти каких одичавших чувств я нахожусь! Скрытность моя была полностью вознаграждена, и полное сладострастья удовольствие, которое я пережил, осталось моей безраздельной тайной. Должен еще увидеть, что, когда я вошел в ложу, мрак поразил мои глаза, и это чувство казалось мне чрезвычайно близким к тому чувству холода, которое я испытывал.

Быть может, оба эти чувства поддерживали друг друга. Вы должны знать, что гашиш чудесно обостряет световые эффекты: колоритное сияние, каскады расплавленного золота; веселит всякий свет — и тот, который льется широким потоком, и тот, который подобно рассыпавшимся блесткам цепляется за острия и верхушки: и канделябры салонов, и восковые свечки процессии в честь Богоматери, и розовый закат солнца.

Возможно, эта несчастная люстра в театре давала свет, недостающий для данной для нас ненасытной жажды блеска; мне показалось, что я вхожу в королевство мрака, который равномерно сгущался, в то время, как я грезил о нескончаемой зиме и о полярных ночах.

Что касается сцены на сцене данной давалась комедия , которая одна была освещена, то она казалась мне поразительно малеханькой и чрезвычайно дальной, — как бы в глубине перевернутого стереоскопа. Я не буду утверждать, что я слушал актеров — вы осознаете, что это было невозможно; время от времени мысль моя подхватывала обрывки фразы, и, подобно качественной танцовщице, воспользовалась ею, как упругой доской, отталкиваясь от нее и бросаясь в область грез.

Можно было бы представить, что драма, воспринятая при таковых критериях, теряет всякий смысл и всякую логическую связь; спешу разуверить вас: я находил чрезвычайно узкий смысл в драме, сделанной моим рассеянным воображением. Ничто в ней не смущало меня; я походил на того поэта, который, присутствуя в 1-ый раз на представлении «Эсфири», находил полностью естественным, что Аман разъясняется королеве в любви.

Вы, естественно, догадываетесь, что дело шло о той сцене, когда Аман кидается к ногам Эсфири, умоляя ее простить ему его преступления. Ежели бы все драмы слушались таковым образом, они существенно выиграли бы от этого, даже драмы Расина. Актеры казались мне совершенно крошечными и обведенными резкими и отчетливыми контурами, подобно фигурам Мессоньера. Я не лишь ясно различал самые маленькие детали их костюмов, картинки материй, швы, пуговицы и т д.

И все эти лилипуты были закутаны каким-то прохладным, магическим сиянием, схожим тому, которое дает чрезвычайно ясное стекло масляной картине. Когда я вышел, в конце концов, из этого вместилища ледяного мрака, когда внутренняя фантасмагория рассеялась и я пришел в себя, я испытывал такое ужасное утомление, какого никогда не вызывала во мне даже самая напряженная работа, вызванная необходимостью».

Вправду, конкретно в этом периоде опьянения находится необычная утонченность, умопомрачительная острота всех эмоций. Чутье, зрение, слух, осязание принимают однообразное роль в этом подъеме. Глаза видят нескончаемое. Ухо различает практически неуловимые звуки посреди самого неописуемого шума. И тут-то начинают возникать галлюцинации. Все окружающие предметы — медлительно и поочередно — принимают типичный вид, равномерно теряют прежние формы и принимают новейшие.

Позже начинаются различные иллюзии, ложные восприятия, трансформации идей. Звуки облекаются в краски, в красках слышится музыка. Мне могут увидеть, что здесь нет ничего сверхъестественного, что всякая поэтическая натура — в здоровом и обычном состоянии — склонна к таковым аналогиям. Но ведь я предупредил читателя, что в состоянии, сопровождающем опьянение гашишем, нет никаких сверхъестественных явлений; вся сущность в том, что эти аналогии получают необычную яркость: они попадают в нас, овладевают нами, порабощают мозг своим деспотическим нравом.

Музыкальные нотки стают числами, и ежели вы одарены некими математическими возможностями, то мелодия и гармония, сохраняя собственный страстный, чувственный нрав, преобразуется в сложную математическую операцию, в которой числа вытекают из чисел, и за развитием и превращениями которой вы смотрите с умопомрачительной легкостью, равной беглости самого исполнителя. Случается время от времени, что личность исчезает, и объективность — как в пантеистической поэзии — воспринимается вами так ненормально, что созерцание окружающих предметов принуждает вас запамятовать о собственном своем существовании, и вы сливаетесь с ними.

Ваш глаз останавливается на стройном дереве, раскачивающемся от ветра: через несколько секунд то, что вызвало бы лишь сопоставление в мозгу поэта, становится для вас реальностью. Вы переносите на дерево ваши страсти, ваши желания либо вашу тоску; его стоны и раскачивания стают вашими, и скоро вы превращаетесь в это дерево. Точно так же птица, летящая в небесной лазури, в 1-ый момент является как бы олицетворением вашего желания парить над всем человеческим; но еще момент — и вы перевоплотился в эту птицу… Вот вы сидите и курите.

Ваше внимание тормознуло на синых облаках, поднимающихся из вашей трубки. Представление о испарении — медленном, постепенном, нескончаемом — овладевает вашим мозгом, и вы свяжете его с вашими своими мыслями, с вашей мыслящей материей. И вот, в силу некий странной перестановки, какого-то перемещения либо интеллектуального qui pro quo вы вдруг почувствуете, что вы испаряетесь, и вы припишете вашей трубке в которой вы ощущаете себя сжатым и сдавленным, как табак поразительную способность курить вас.

К счастью, эта особая способность воображения продолжается не долее минуты: проблеск ясного сознания отдал для вас возможность, при огромном напряжении воли, посмотреть на часы. Но вот новейший порыв мыслей уносит вас: он закружит вас еще на минутку в собственном безумном вихре, и эта новенькая минутка будет для вас новейшей вечностью. Ибо соотношение меж временем и личностью совсем нарушено, благодаря количеству и интенсивности чувств и мыслей.

Можно огласить, что в течение 1-го часа переживается несколько человечьих жизней. Не уподобляетесь ли вы фантастическому роману — не написанному, а осуществленному в действительности? Нет прежнего равновесия меж органами эмоций и переживаемыми наслаждениями; и это крайнее событие служит более значимым подтверждением вреда этих небезопасных тестов, при которых исчезает свобода личности.

Когда я говорю о галлюцинациях, не следует осознавать это слово в его обыкновенном значении. Чрезвычайно значительно отличие незапятанной галлюцинации, которую приходится так нередко следить докторам, от той галлюцинации — точнее, обмана эмоций — которая наблюдается под действием гашиша. В первом случае галлюцинация возникает нежданно и фатально и различается законченностью; притом, она не имеет предпосылки в окружающих предметах, никакой связи с ними. Нездоровой лицезреет образы, слышит звуки там, где их нет.

Во втором случае галлюцинация развивается равномерно, вызывается практически произвольно и добивается законченности лишь работой воображения. Притом, она постоянно мотивированна. Музыкальный звук будет говорить, произносить чрезвычайно отчетливые вещи, но сам звук все-же существует в реальности. Опьяненный глаз человека, принявшего гашиш, увидит странноватые вещи; но до этого чем они сделались странными и страшенными, он лицезрел эти вещи простыми и естественными.

Сила и кажущаяся действительность галлюцинации при опьянении гашишем нисколечко не противоречит этому основному различию. Крайняя возникает на почве окружающей среды и данного времени, 1-ая же независима от их. Для наиболее полного представления о данной для нас кипучей работе воображения, этом созревании галлюцинации, этом неустанном поэтическом творчестве, на которое обречен мозг, отравленный гашишем, я расскажу еще один вариант.

Здесь мы имеем дело не с праздным юношей и не с литератором: это рассказ дамы, дамы немолодой, любознательной и просто возбудимой; уступив желанию познакомиться с действием яда, она обрисовывает иной даме одно из основных собственных видений. Я передаю ее рассказ дословно:. Духовное возбуждение очень сильно, вялость, последующая за ним, очень велика; и, говоря откровенно, я нахожу в этом ребячестве много преступного.

Но я уступила любопытству; и притом, это было безумие, совершенное сообща, в доме старенькых друзей, посреди которых я не боялась чуть-чуть унизиться в собственном достоинстве. До этого всего, вы должны знать, что этот проклятый гашиш — очень коварное вещество; время от времени для вас кажется, что вы уже освободились от деяния яда, но это самообман. Периоды успокоения чередуются с приступами возбуждения. И вот, около 10 часов вечера я находилась в одном из таковых периодов просветления; мне казалось, что я освободилась от этого излишка жизни, который доставил мне, правда, много удовольствий, но который внушал мне какое-то беспокойство и ужас.

Я с наслаждением села ужинать, чувствуя себя изнуренной, как опосля долгого путешествия; до этого я из осторожности воздерживалась от еды. Но еще до окончания ужина безумие опять овладело мною, как кошка мышью, и наркотик опять стал играться моим несчастным мозгом. Хотя дом мой находился неподалеку от замка моих друзей, и их коляска была к моим услугам, я ощущала такую властную потребность отдаться грезам, отдаться этому неудержимому безумию, что с радостью приняла их предложение переночевать у их.

Вы понимаете этот замок; вы понимаете, что в нем отремонтированы и поновой отделаны в современном стиле те помещения, в которых живут владельцы: но необитаемая половина замка осталась совсем нетронутой, со всей собственной ветхой обстановкой в древнем стиле. Мне предложили приготовить для меня спальню в данной части замка, и выбор мой тормознул на одной малеханькой комнатке вроде будуара, незначительно поблекшего и старенького, но тем не наименее прелестного. Я попробую, как может быть, обрисовать для вас эту комнату — для того, чтоб вы могли осознать те странноватые видения, которые овладели там мною и не покидали меня всю ночь, пролетевшую для меня незаметно.

Будуар этот небольшой и чрезвычайно узенький. Потолок, начиная от карниза, закругляется в виде свода; стенки покрыты длинноватыми, узенькими зеркалами, а меж ними — панно с пейзажами, написанными в небрежном стиле декораций. На высоте карниза, на всех 4 стенках, изображены разные аллегорические фигуры — одни в размеренных позах, остальные бегущими либо летящими. Над ними калоритные птицы и цветочки. Сзади фигур изображена сетка, поднимающаяся и округляющаяся по своду потолка.

Сам потолок позолочен. Все промежутки меж багетами и фигурами покрыты золотом, а в центре потолка золото прорезывается лишь переплетом мнимой сетки. Как видите, это походит на чрезвычайно богатую клеточку, красивую клеточку для какой-либо птицы. Прибавлю еще, что ночь была расчудесная, прозрачная и ясная, а луна светила так ярко, что, потушив свечу, я чрезвычайно ясно лицезрела всю эту декорацию, и лицезрела не при свете моего воображения, как вы могли бы поразмыслить, а конкретно при свете данной для нас дивной ночи, и лунный свет скользил по данной ласковой ткани из золота, зеркал и пестрых красок.

До этого всего я была чрезвычайно удивлена, увидев вокруг себя большие пространства: то были незапятнанные, прозрачные реки и зеленоватые ландшафты, отражающиеся в размеренной воде. Вы догадываетесь, естественно, что это была игра картин, отраженных зеркалами. Когда я подняла глаза, я увидела заходящее солнце: оно напоминало остывающий расплавленный сплав.

Это было золото потолка; но сетка вызывала во мне представление о том, как будто я нахожусь в клеточке либо в доме, открытом со всех сторон, с видом на нескончаемые равнины, от которых меня отделяют только прозрачные сетчатые стенки моей великолепной тюрьмы.

Сначала я рассмеялась над данной иллюзией, но чем больше я всматривалась, тем больше усиливались чары, тем больше естественности, ясности и навязчивой действительности приобретало видение. Сейчас мысль заключения возобладала в моем мозгу, хотя это пока не мешало тем различным наслаждениям, которые доставляло мне все, что было вокруг меня и нужно мною. Равномерно мне стало казаться, что я заключена навечно, быть может, на миллионы лет, в эту шикарную клеточку, среди этих магических ландшафтов, данной божественной панорамы.

Я задумывалась о Спящей красавице, о искуплении и будущем освобождении. Над моей головой летали калоритные тропические птицы, и так как с большой дороги доносился звон колокольчиков, то эти два воспоминания сливались в одно, и мне казалось, что эти птицы поют металлическими голосами.

Разумеется, они беседовали обо мне и воспевали мое заточение. Кривляющиеся мортышки, насмешливые сатиры, казалось, потешались над распростертой пленницей, обреченной на неподвижность. Но все мифологические божества смотрели на меня с чарующими ухмылками, как бы умоляя меня терпеливо нести свою судьбу; и все глаза были устремлены на меня, как бы ища моего взора. И я решила, что ежели я обречена нести это наказание за какие-нибудь старенькые заблуждения, за какие-нибудь мне самой неизвестные грехи, то все-же я могу надеяться на высшее милосердие, которое осудило меня на неподвижность, но за это обещает мне нескончаемо наиболее ценные удовольствия, чем те ребяческие наслаждения, которые заполняют наши молодые годы.

Вы видите, что грезы мои не лишены были нравственных раздумий, но я обязана признать, что удовольствие, которое доставляли мне эти красивые образы и блестящие драмы, повсевременно прерывало все остальные мысли. Это состояние продолжалось долго, чрезвычайно долго… Продолжалось ли оно до самого утра? На это я не могу ответить. Я увидела утреннее солнце прямо против себя, и чрезвычайно опешила этому; но, невзирая на все усилия моей памяти, мне не удалось установить, спала ли я либо провела дивную бессонную ночь.

Лишь что была глубочайшая ночь, а сейчас — день! А меж тем я прожила долгую, о, чрезвычайно долгую жизнь!.. Представление о времени либо, точнее, чувство времени отсутствовало, я измеряла эту ночь лишь количеством пронесшихся в моем мозгу мыслей. Но, хотя с данной для нас точки зрения она представлялась мне нескончаемо долгой, все-же мне казалось, что она продолжалась всего несколько секунд либо, быть может, даже совсем не отняла ни мгновения у Вечности….

Я не рассказываю для вас о моей усталости… она была непомерна. Молвят, что экстаз поэтов и творцов припоминает то состояние, которое я испытала; мне, но, постоянно казалось, что тот, кто призван тревожить сердца людей, должен быть одарен невозмутимо-спокойным темпераментом; но ежели вдохновенный экстаз поэтов вправду походит на те удовольствия, которые доставила мне чайная ложка наркотика, то думаю, что бедные поэты расплачиваются очень дорогою ценою за наслаждения публики.

И какое чувство благополучия, облегчения овладело мною, когда я снова ощутила себя дома, т е. Вот рассказ непременно разумной дамы, и мы воспользуемся им, извлекая некие полезные указания, которые дополнят это короткое описание главных чувств, вызываемых гашишем. Она упомянула о ужине, как о удовольствии, которое явилось чрезвычайно кстати, когда временное прояснение казавшееся ей окончательным позволило ей возвратиться к реальности.

Я говорил уже, что в опьянении гашишем бывают периоды прояснения и обманчивого затишья; чрезвычайно нередко гашиш вызывает чувство ожесточенного голода и практически постоянно — необычную жажду. Но обед либо ужин не приводят к успокоению, а напротив, вызывают новейший приступ возбуждения — то необычное состояние, которое обрисовывает рассказчица, сопровождающееся целым рядом магических видений, слегка окрашенных страхом, перед которыми она выказала такую очаровательную покорность.

Замечу еще, что на ублажение этого тиранического чувства голода и жажды, о которых мы упомянули, приходится затрачивать порядочные усилия, ибо отравленный гашишем ощущает себя так выше материальных вопросцев либо, точнее, так порабощен опьянением, что ему необходимо много времени собираться с силами для того, чтоб взять в руки бутылку либо вилку.

Крайний приступ, вызванный действием пищеварения, проявляется в чрезвычайно бурной форме, с ним нереально уже бороться; к счастью, эта фаза опьянения непродолжительна: она сменяется иной фазой, которая в приведенном мною случае сопровождалась расчудесными видениями, возбуждавшими некий ужас и совместно с тем глубочайшее умиротворение. Это новое состояние обозначается на Востоке словом кейф. В нем нет уже бурных и головокружительных порывов; это блаженство покоя и неподвижности, необычно величественная покорность.

Вы издавна утратили власть над собой, но это не печалит вас. Страдание и представление о времени пропали, и ежели порою они все-же всплывают, то совсем модифицированные, соответствуя господствующему чувству, и настолько же дальние от собственной обыкновенной формы, как поэтическая грусть — от реального мучения. Но отметим, до этого всего, что в рассказе данной для нас дамы мы имеем дело с псевдогаллюцинацией — галлюцинацией, обусловленной окружающей средой; мысль является лишь зеркалом, в котором окружающее отражается в утрированной форме.

Потом наступает явление, которое я именовал бы моральной галлюцинацией: субъект задумывается, что он подвергается искуплению; благодаря женскому темпераменту, не склонному к анализу, рассказчица не направила внимания на оптимистический нрав приведенной выше галлюцинации. Благосклонный взор богов Олимпа опоэтизирован действием гашиша. Я не скажу, что рассказчица миновала обыденный момент угрызений совести, но мысли ее, в один момент охваченные грустью и сожалением, быстро окрасились надеждой.

У нас еще будет возможность подтвердить это наблюдение. Она говорит о вялости последующего дня; вправду, вялость эта чрезвычайно велика: но она ощущается не сходу, и когда вы замечаете ее, вы недоумеваете. Меня уже не трогали никакие людские чувства. Вся жизнь крутилась вокруг поездок за маком, варок, уколов. Уважение окружающих я растерял, но это не много тревожило меня. Я создавал для себя "репутацию" в мире наркоманов.

Там меня встречали с распростертыми объятиями, ведь им необходимы были мои наркотики. Я не осознавал этого, воспринимал их удовлетворенность при виде меня полностью на собственный счет. Я рисовал образ "отчаянного наркомана", который не остановится ни перед чем, чтоб добыть наркотик. По сущности, я уже стал таковым, и не увидеть происшедшие во мне перемены было нереально.

Мать все сообразила и написала папе. Он возвратился домой. Я объяснил ему, что, вправду, "был грешок", но сейчас, когда он приехал домой - а я так по нему скучал! 1-ое время он верил мне, невзирая на рассказы мамы о том, как я ее обманывал. Позже увидел, как я прихожу в невменяемом состоянии и вру прямо ему в глаза, что все "нормально".

Я уже сообразил, что наркомания - это заболевание. Мать пробовала вылечивать меня в хозрасчетном отделении наркодиспансера, но снотворные, которые там давали, полностью подменяли наркотики, и мое состояние фактически не изменялось. В летнюю пору перед армией я ощутил, что подхожу к некий ужасной черте, за которой - страшная неизвестность. Контакт с родителями отсутствовал напрочь. Время от времени я днями не выходил из "варочных" квартир. Жизнь заключалась в том, чтоб колоться для поддержания мало-мальски сносного состояния.

Во мне поселилось чувство страха: что мне делать со все растущей дозой? 30 кубов в день, плюс димедрол, плюс снотворные. Меня "кумарило" через 5 часов опосля укола. Я страшно похудел, руки и ноги распухли. Возник ужас перед физическими чувствами. На "кумаре" я просто переставал соображать, что делаю, что происходит вокруг меня. Мамин знакомый доктор предложил полечиться в психиатрической больнице, сделать гемосорбцию. Но нужно было подождать дня три дома, посидеть на реланиуме.

Я согласился потерпеть. Пусть и через три дня - но мне посодействуют снять состояние, когда "ширка" нужна, как воздух. Два дня я ел снотворное банками но не спал и практически не ощущал облегчения. Предки решили, что я взялся за голову, и отлучились. Я сходу сорвался с места - находить растворитель. На беду это происходило в воскресенье, и магазин кстати, расположенный рядом с отделением милиции был закрыт.

Недолго думая, я разбил стекло камнем и пролез вовнутрь. Завыла сирена. Я быстро схватил четыре бутылки и выскочил наружу. Вокруг магазина собралась масса. Я побежал и сходу услышал: "Стой! Но не мысль о тюрьме испугала меня в ту минутку - я запаниковал, что не успею "раскумариться".

Я бросил в милиционера бутылку, позже - вторую. Он свалился. Но меня все равно изловили. Лишь оказавшись в руках "стражей порядка", я сообразил, что натворил. До меня вдруг дошло, что тюрьма - это совершенно не так романтично, как мне ранее казалось. Я схватился руками за голову и заорал. В милиции у меня в кармашке отыскали мак. На меня набросились с вопросцами и предложениями. Добивались, чтоб я именовал какие-то адреса, какие-то фамилии, признался в участии в каких-либо грехах.

Обещали отдать за это мак. Я с трудом осознавал, чего же от меня желают. Зато тут я вспомнил, что у меня есть предки, и лишь они сумеют мне посодействовать. Из милиции меня забрали под расписку. Следователь разрешил до суда полечиться, и я лег в психиатрическую больницу. Колоться мне не хотелось: пережитый стресс изменил направление мыслей. Боязнь утратить свободу, а с ней - все: время, юность, близких - удерживал меня от уколов.

Я задумался о том, что я делал, и увидел, что итог наркомании плачевен. Как далека была сегоднящая действительность от моих прежних раздумий о преимуществах, которые дает человеку опиум. Наркотики уже привели меня к воротам тюрьмы. А друзья, которые, казалось бы, должны ринуться мне на выручку, - не могли, да и не желали посодействовать. Иллюзия, что я нужен товарищам-наркоманам, разбилась. Лишь предки обожали меня и желали посодействовать.

Я пролежал в психбольнице четыре месяца. Мне делали сорбции и разные процедуры. Думаю, докторы искренне желали мне посодействовать. Даже пробовали воспитывать. Но мои мысли были в таком беспорядке! Я осознавал, что наркотики - это крах, и здесь же начинал завидовать шизофренику, не один раз отсидевшему за наркотики, а сейчас прописавшемуся в "психушке", куда брат доставлял ему "ширку". Что ни говори, а он здорово устроился: полиция не трогает, есть крыша над головой, трехразовое питание и наркотики - практически идеал!

Пошевелить мозгами лишь, я завидовал шизофренику! Мог ли я предполагать такое, когда размышлял о роли мака в формировании супернации! Мне дали условный срок, и докторы настоятельно порекомендовали идти в армию: они сами не верили, что я смогу вполне отрешиться от наркотиков. Отец плакал: "Что я буду с тобой делать? Тем не наименее, скоро отправился на квартиру к старенькым "друзьям".

Укололись, поговорили. На последующий день, проснувшись, испугался: и не желал - а укололся. Я сообразил, что мне нужно скрываться от наркотика. Армия представлялась для этого безупречным местом. Там все знали, что я - наркоман, но это лишь возвышало меня в собственных глазах: единственный на всю часть человек, который пробовал наркотики!

Моя хитрость, изворотливость, способность манипулировать людьми, умение раздобыть водку и коноплю делали мне авторитет посреди сослуживцев. Ко мне обращались с просьбами посодействовать, и у меня опять появилась иллюзия, что я нужен людям. Я утешал себя тем, что не колюсь каждый день, а к конопле нет привыкания. Я считал это нормальным: каждый день курить коноплю, время от времени выпивать и колоться. Ежели же конопли не оказывалось, я ощущал мощный дискомфорт: я уже не принимал мир на трезвую голову, нужно было хоть кое-чем одурманить мозги.

В один прекрасный момент, напившись, я подрался и ранил ножиком собственного противника. Протрезвев, опять схватился за голову. Под арестом было много времени вспомнить все и поразмыслить о том, что я делал в жизни. Когда приехали предки, я наобещал маме золотые горы: "И наркотики брошу, и сделаю все, что хочешь, лишь помоги! Но меня все-же осудили. До крайнего момента я не верил, что меня посадят.

Даже когда везли в дисбат, задумывался - стращают. Они должны были осознать меня и простить! Ведь я уже все понял и раскаялся. Но они не простили. И я не мог никого в этом винить: я сам заслужил такое отношение собственной подлостью и враньем.

В дисбате наркотиков не было, и я не задумывался о их. Мозги работали в одном направлении: как здесь выжить. Я старался зарекомендовать себя не тряпкой, а человеком. Не задумываясь, прибегал для этого к обману. Когда меня спросили: "Что ты умеешь делать?

Самое увлекательное, что, начав делать какие-то наброски по вечерам, я смог развить в для себя эту способность и скоро даже перерисовывал иконы. Это помогало выжить. И согреться. В особенности в зимнюю пору в казарме, где было минус 5 Мы спали одетыми, в шапках. Вши, дизентерия, желтуха - все это было повседневностью. Реальная зона не достаточно напоминала ту романтическую "школу жизни", какой она представлялась мне ранее. К тому же тут не было наркотиков, за которые можно скрываться.

Человек в зоне - как голый: какой есть, таковым и кажется. Родителям я писал жалобные письма, пытаясь подвигнуть их на какие-нибудь деяния, чтоб уменьшить срок заключения. Скоро я попал в госпиталь и комиссовался по заболевания. Там встретил 2-ух наркоманов. Совместно мы обманом выудили средства у 1-го солдатика, к которому приехали предки. Но как поменять их на наркотики? Выйти из госпиталя мы не могли, единственный вариант - попросить кого-нибудь из прохожих, фактически первого встречного.

Но ведь он просто может уйти с нашими средствами и не возвратиться. Мы присовокупили к деньгам записку, написанную по всем правилам психологии. Жалко, что этот неповторимый "документ" не сохранился: он был составлен так, чтоб читающий не просто согласился - счел своим святым долгом принести нам наркотики. И записка сработала. Уколовшись, я не испытывал душевного дискомфорта: я не на свободе, потому уколоться - не грех.

Вот выйду - тогда не буду. Мои приятели посиживали с мечтой о уколе. Я рисовал для себя другое: пойду на работу, познакомлюсь с привлекательной женщиной. Иллюзий насчет "интересной блатной жизни" у меня уже не было. И нарушать закон больше не хотелось - нахлебался я данной блатной романтики. Мне хотелось обычных человечьих вещей. Хотелось искупить грехи. В дисбате нас посещали "свидетели Иеговы", говорили: "Это кара Божья, это за грехи! Освободившись, я пошел в храм, поставил свечку.

Я желал начать жизнь поначалу. За три года моей службы и заключения мир поменялся, и это было любопытно. Я прогуливался и следил весь этот "рынок" и "изобилие". Работать устроился слесарем. Но хотелось чего-то другого, и, ежели честно, просто наиболее легкой жизни. Из цеха повсевременно тянуло на пляж либо в кафе, повсюду были соблазны.

Я нашел, что почти все мои сверстники уже ездят на "мерседесах". Встретил и старенькых друзей. Увидев, до какого состояния докололись они за время моего отсутствия, я поразмыслил, что дисбат был для меня быстрее благом. Они совершали подлости даже по отношению друг к другу, что было несовместимо с моими представлениями о "чести и достоинстве наркомана". Чем больше я интересовался "новым миром", тем больше разочаровывался в нем.

Выпив, я представлял себя таковым, каким желал. К наркотикам ворачиваться не хотелось. Даже не хотелось иметь ничего общего с наркоманами. Но здесь я почему-либо решил уколоться в крайний раз: вспомню былое и брошу совсем. Этот укол опять перевернул мозги. Года два опосля него я перемешивал водку с наркотиками, убеждая родителей, что я - не наркоман: работаю, приношу домой средства, ну и что - что выпиваю и покалываюсь?

Позже я опять плотно "присел". Зарплату отдавал маме, но каждый день выпрашивал средства под различными предлогами: то на кино, то на кафе. Скоро сообразил, что возвращаюсь к прежнему, и ужаснулся. Я знал, что наркотики оборачиваются тюрьмой. Мать предлагала мне лечиться в экспериментальном лечебно-реабилитационном центре, но я не верил в успех: "Все наркологии одинаковы! В крайнее я приезжал на так именуемый дневной стационар.

Днем кололся в ванной, позже ехал за законной порцией реланиума и снотворных. В аптеке их не продавали, а незапятнанная "ширка" меня уже не "тащила". Вот я и "лечился" - с огромным наслаждением. Ежели так было в "хозрасчетном" отделении, почему в "экспериментальном" обязано быть иначе? Меж тем петля вокруг моей шейки затягивалась все туже. Я уже не мог ничего делать без наркотика. Прогуливал работу, влезал в долги.

В конце концов я согласился поехать попытать счастья в экспериментальный центр. 1-ое, что я там увидел, была группа пациентов, которые шли играться в футбол: с мячом в руках, румяные. Как будто я попал на спортивную базу. Спорт и групповая психотерапия - этого мне еще не доводилось созидать в больницах.

Скоро я сам прогуливался отжиматься в спортзал и бегал кроссы с иными пациентами. Меня веселила мысль, что никому из встречных и в голову бы не пришло, что это бегут пациенты наркодиспансера. Наступил момент, когда я ощутил себя "здоровым". Это, естественно, было мощным преувеличением. Просто я в то время увидел, что есть противовес "ширке".

Но еще не различал, когда во мне проявляется человеческое, а когда - наркоманское. Я завысил свои заслуги, решив, что наркотики сейчас для меня неопасны, так как я веду только здоровый образ жизни. Но в моих мозгах еще не укладывалось, что ни разу в жизни я больше не уколюсь. Я стал ездить на работу из Центра. Мой интерес быстро улетучивался под давлением жизненных проблем. У меня была работа и дом, но где же радость?

Колоться нельзя, по другому - тюрьма и погибель. Но и без "ширки" не было "радости" в жизни. Я еще не заполучил остальных ценностей. Во мне еще не много было человека, больше - наркомана. И я дозволял ему брать верх. Меня мучил вопрос: что делать, чтоб не колоться. Я не знал, что делать со своим "хочется".

Рисовал в собственном будущем расцветающие сады, но ничего не делал, чтоб они выросли, и желания оставались желаниями. Я стал допускать мысли о наркотике и иногда забывал, какие последствия имеет наркомания.

В памяти всплывали калоритные переживания, мучила ностальгия по уколу. Сергей Викторович увидел это и сказал: "У Вас уже пошел обратный процесс". Но мысли о наркотиках захватили меня, и в один прекрасный момент я наелся снотворных. Меня выписали. Дома я пришел в себя и сообразил, что упустил шанс, который мне дали. Мне было жалко того, что я потерял: доверия и людского отношения.

Великие люди о конопле как вырастить автоцветущую марихуану на улице

🌿 КАК ГРОВЕРЫ МАРИХУАНУ РАСТЯТ // БУДЕТ ЛИ ЛЕГАЛИЗАЦИЯ В РОССИИ? Часть I - Люди PRO #24

Следующая статья dr jart hydra vital solution biome

Другие материалы по теме

  • Проращивание семян марихуаны видео
  • Как сделать даркнет hyrda вход
  • Настройки тор браузера для firefox gydra
  • Десерт с марихуаной
  • Запрещенные сайты на tor browser gidra
  • 3 комментариев для “Великие люди о конопле


    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *